Пароксизмы

Оно вернулось. И так невероятно снова понимать его. Это чувство, а также трусость, что предшествует ему. Казалось, будто не было той вечности, десятков дней, которых прожил в пустоте. Глухих, бессонных тех ночей, когда я с ужасом хотел вновь окунуться в это. Когда я в тьме на свет смотрел, что падал на пол из окна. Когда тот свет и та луна заменяли мне все чувства. Но пустота, лишь пустота... и только пусто было мне смотреть на этих двух. Сознание ловило каждый звук в надежде услыхать немой призыв: "Открой, прочти и ощути" — но я не мог, я был строптив.

И так постыдны показались сразу все пустые излияния: то хвастовство и лицемерность, десятки мелких злодеяний против совести, себя. Против чувства, что всегда мне было светом маяка. Огонь которого хранил мне сладость ночи, светлость дня. Но время сжарило его, и он стал меркнуть на глазах. Я стал искать ближайших глаз, каким я мог бы показать с той нужной грани этот дар. С грани той, с какой товар на прилавках выставляют, чтобы скрыть подробность дат, когда произведён, доставлен, и показать лишь цвет, да яд ребящих блеском красок. Таинственность хотел придать, поставив тени на углах, чтоб скрыть себя, а тот пейзаж смотрел игриво-одиноко. И как паук, скрывал в тенях свой бледный силуэт, что соткан той же паутиной, какой ловлю я новых жертв, обманутых картиной яркого узора, цель которого — лишь гибель от глубокого позора.

Я разозлился на себя за повторенный, полный горя, неощутимый жалкий голод, и просто рад сейчас. В тот час, когда я испытал ту радость, и злость, и жалость перестали донимать. Хоть на секунду, но все стало лишь налётом на словах, так повторяемых всегда: "Стать достойным, чтоб тогда..." — и далее опять по кругу сотней слов. В ту секунду все пропало, став тотчас же лентой снов, легко могущих сбыться, стоит лишь закрыть глаза... Я закрыл их, разозлился. В этот раз не на себя, а на всех, кто не увидит здесь лежащего меня. Но вдруг и это испарилось. Осталась только пустота.

Я уснул. Всё тут же сбылось. А потом проснулся я.

Ужас страшный поражает, когда ты понимаешь: нет. Сейчас нет слёз, а только боль. И выдавить их нету мочи. Как сволочь, сердце всё твоё не бьётся горю в унисон, не бьётся, не болит, не хочет. Но чувства есть: они стесняют дрожью тело, и лёгкие играют песнь из вздохов, выдохов, молчанья. И как же хочешь душу резать, да чтоб текла слезами кровь, бурлящая своим отчаяньем, слепящая своим огнём.

Издать бы горлом вопль, иль волосы порвать в психозе: лишь бы хоть слезу пустить от новой дозы яркой сильной боли, пьянящей сладостью и счастьем, что познал и прочитал ты новое творение. И что почувствовал мгновение, бывши словно его частью, полнимый в сердце столь прекрасным чувством истинного счастья. Но нету слёз, а только боль. Ведь хочется излиться в радость. На дне в том море затонуть, издав потом предсмертный вой, ставши к морю вновь причастным.

Но вот и мысли снова рвутся: им наскучила причина, по коей их созвали вновь. Эти мысли снова прутся, собираясь в мертвичину: кучу гнили, калл и кровь. И им плевать, что сердце рвётся, что хочет плакать вновь душа. Им всем плевать, ведь что не льётся, не засохнет никогда.

Так смешно, когда, пытаясь строки смыслом наделить в уме, ты стираешь и стираешь их на чёрном полотне, что в заметках телефона видишь. И ты всё пишешь, всё считая слоги, лишь бы те сошлись, не желая тратить сотни тех мгновений, лишь и лишь которые важны, но не дают себя запомнить. И хочется вскричать: «Да помолчи!» — всё равно ведь не опишешь. А ты всё строчишь две строки, всё без рифмы. Ну а после — слышишь? Уже минута, даже две, и мгновения уж нет. А ты лишь две строки впечатал в телефона монитор. И ты смотришь, не вникая, как же может это всё быть столь прекрасным и чудесным, не запоминающимся никак, хотя столь ясно и нечестно оно не вдохновляет — как?..


И что? Идёшь ведь спать и делать сон: утро ждёт тебя, хотя уж лучше бы ты сдох, ведь сдохнуть в счастье — лучше сна.

«Пароксизм — это внезапный, острый приступ или резкое усиление какого-либо болезненного состояния (боли, лихорадки, одышки, сердцебиения), который начинается неожиданно и часто так же внезапно заканчивается»

В духовном плане и в данном сборнике Пароксизм носит фактически то же значение, но ориентированное на духовную сферу переживания, боли и ощущения.

Пароксизм, как уже сказано, обозначает приступ, и в данном сборнике его значение так же переносится и на форму. Паркосизмы пишутся в момент духовного "приступа": они не образуют последовательного повествования в обычном смысле. Они возвращаются к одним и тем же словам, образам, вопросам и внутренним положениям; повторяют уже сказанное, иногда почти буквально, но всякий раз с некоторым смещением. «Счастье», «боль», «пустота», «стыд», невозможность описать пережитое, страх забыть его — всё это появляется снова и снова. Однако повтор здесь не является попыткой ещё раз сообщить ту же мысль. Само повторение составляет содержание цикла: переживание возвращается, и вместе с ним возвращается необходимость его записать.

Отчасти поэтому невозможна и полная публикация сборника.

Во-первых, как уже было сказано, Пароксизмы построены вокруг одного по своей сути переживания, имеющего единое ядро с небольшим рядом ответвлений (которые и являются наиболее интересными). Сама цель Пароксизмов в первую очередь — записать переживание наиболее точно. И хоть это априори невозможно, игнорировать эту цель нельзя, а неуспех в ней рождает повторение, которое вкупе с накалом переживания порождает не только исскуственность пафоса, но и его надоедливость.

Во-вторых, существует причинность, лежащая за этими текстами. Она достаточно проста в своём исходном виде, но чрезвычайно трудна для передачи человеку, не переживающему её непосредственно. Без неё некоторые записи могут показаться гипертрофированными, необоснованными или даже лишёнными связи с собственным содержанием. Между тем именно эта причинность объясняет происхождение того ощущения, которое в пароксизмах постоянно пытается выразиться: почему художесвтенное произведение способно породить не просто удовольствие или печаль, а состояние, в котором эти определения перестают различаться; почему краткое впечатление приобретает ценность, несоизмеримую с обычным ходом жизни; почему после исчезновения переживания возникает почти физическая необходимость вернуть его хотя бы посредством воспоминания и письма.

Более того, в сумме с тем, что эту причинность, её суть, сложно донести и передать, без попытки этой самой передачи она вводит в ступр своей относительной глупостью (ввиду чего и не называется). Причина Пароксизмов со стороны может показаться чем-то совершенно несерьёзным. Особенно если судить о ней только по внешнему предмету, вызвавшему переживание. Но сами Пароксизмы написаны так, словно речь идёт о событии колоссального значения: как о катастрофе, откровении, религиозном опыте или встрече с чем-то, превосходящим самого переживающего (что совершенно верно во всех отношениях). Это несоответствие не является ошибкой текста и не нуждается в устранении (хотя правильней сказать, что эта шибка намеренно игнорируется).

Относительно самого сборника. Здесь будет публиковаться его часть. Или та часть, которая наиболее отдалена от своего контекста, то есть самостоятельна; или та часть, в которой цель Пароксизмов (достижение максимальной точности передачи состояния) будет наиболее близкой к исполнению. С другой стороны, именно эта часть и достойна публикации.

Небольшое дополнение: Пароксизмы писались и продолжают писаться на протяжении относительно долгого времени. Ввиду этого некоторые формулировки могут быть спорными, как и выражения, но, вероятно, это не столь важно